Частная существование

Есть некое дополнение к поэтизации частной жизни, которое делает эту поэтизацию трагической, едва ли не монументальной

Андрей Анпилов: "Есть стихи и песни, к которым запрещено ничего прибавить, ба я хочу строчить стихи и песни, от которых нельзя ничего отнять"

Hароды, хотите ли я вам скажу громовую истину, какой вам не говорил ни единственный из пророков... Это - что частная практика выше всего. Ей-ей , это - общее религии... Все религии пройдут, однако это останется: несложно - сиживать на стуле и глядеть вдаль", - писал на родное давнее момент газетчик и философ Василий Розанов.

Трудности с терминологией

Почему-то как раз эта цитата припоминается на камерном концерте Андрея Анпилова, состоявшемся на прошлой неделе во актовом зале Библиотеки имени Маяковского. Как прозвать тот жанр, в котором работает Андрей Анпилов и многие другие поэты с гитарой? Чаще всего их называют бардами, но это как-то уж чересчур романтично. При чем тут "домашние тапочки", "дворовый мотивчик", "подарил я тебе медвежонка", "выпивать - это наша работа" или "раскроет ладошка подорожник"? Какие скалы, какие фьорды? Было время, и в этой песне "в флибустьерском дальнем синем море бригантина поднимала паруса", но после этого жанр повзрослел, может, и постарел, нагнулся к земле, к траве, к семье, да-да , к частной жизни и обнаружил в быту с домашними тапочками, родительскими собраниями, папой, мамой, сыном и бабушкой столь же поэзии, сколь и в скалах с фьордами.

Авторская песня - таким образом чаще всего называют тот самый жанр. Наименование прикрепилось прочно, не стоит его отдирать, но оно, ей-ей , странное. А какая песня не авторская? Имеется в виду, что эта песня сделана одним человеком, автором. Мелодия, слова, осуществление - все его. Песня, сделанная подобным образом, несет на себе сильнейший отпечаток авторской личности. Ее затруднительно распевать хором, хотя больше всего хочется напевать аккурат эти песни. Хором и в одиночку. Во Франции подобных певцов-поэтов называют шансонье. Там этот жанр не менее мощен, чем в России. Чего стоят Жак Брель или Жорж Брассанс. Такая же сильная традиция поющих поэтов имеет местоположение быть в Австрии, Германии, Чехии и Польше. Там чаще всего поэты исполняют свои песни, наигрывая мелодии на фортепиано в кафе и кабаре. Про распространенность этого жанра по всей Европе также вспоминается на концерте Анпилова, ибо он переводит "братьев по жанру" и поет их песни на русском уже языке.

Свое и чужое

"Знаете, - объясняет Анпилов слушателям, - произвольный из нас в этом месте делает что-то свое. И мы все как-то замкнуты, порой не слышим товарищ друга, а вот дальнее эхо слышится лучше. Переводишь ибо то, что ты и сам бы написал, есть такое дело вот в силу тех или иных причин не смог. А кто-то во Франции или в Германии, Австрии, Чехии, Чили нашел для этого слова. Тебе остается отыскать такие же слова на русском языке и положить их на ту же мелодию".

Он спел наш перевод знаменитой немецкой "Лили Марлен", которая считается военной песней. Но она скорее уж антивоенная, такая в ней депрессия по женской ласке, миру и всякому такому прочему, что отрицает и зачеркивает война. Эту песню переводил Иосиф Бродский, но у Анпилова получилось лучше. Точнее. Анпилов перевел словечко в слово, придумал только мотылька, опустившегося на плечо Лили Марлен: "Упаду в окопчик... // Где ты, дорогой друг? // Кто с тобою топчет // Освещенный круг? // Ты сегодня, думая о ком, // На плече // С мотыльком // Грустишь, Лили Марлен, // Грустишь, Лили Марлен?"

Мотылек на плече - это славно. Как будто как крылатые, легкие погоны мира, женственности и ласки. Такое дополнение текста без сомнения для Андрея Анпилова. Не случайно он говорит: "Есть стихи и песни, к которым нельзя ничего прибавить, а я хочу чиркать стихи и песни, от которых нельзя ничего отнять". Подразумевается, что прибавить-то к ним что-то во всяком случае можно. "Я бы хотел черкануть песню из двух слов. Из трех слов", - признавался Андрей Анпилов перед тем, как спеть: "Что ж еле слышно шумишь // вслед окном, как листва, // то Нью-Йорк , то Париж, // то Москва, то Москва... // На земле, видит бог, - // времена, времена. // И звучат, вроде вздох, // имена, имена".

Старая пластинка

Впрочем, есть некое дополнение к поэтизации частной жизни Андреем Анпиловым, которое делает эту поэтизацию трагической, еле-еле==немного ли не монументальной. Занятие в том, что это поэтизация быта и обыденности вслед за тем внушительных социальных потрясений, а может, и намедни подобных. Анпилов поет о маме, бабушке, папе, сыне. Поет о собственном детстве, читает стихи про то, как сидит на родительском собрании и старается не высовываться, как будто школьник, не выучивший урок: ""Здесь Анпилов?" - спросит педагог. // (...) Я на каждый происшествие - ни гу-гу. // Немного ли что пацан натворил? // Если никуда не выбираться // И взирать вдумчиво в окно, // Может, все, что мне хотят сказать, // Рассосется как-нибудь само?"

И все это мило, смешно, печально, трогательно, сентиментально в самом лучшем смысле этого слова. Как как гром среди ясного неба он расскажет о том, что в Австрии купил старую пластинку еврейских песен на идише и услышал все те песни, которые напевали ему бабулька и мама. Узнал мелодии. Тогда, объяснит он, и написалось вот это: "Скорей засыпай, моя милая птичка. // Вчерашняя боль, не боли. // Мне вымерший голос, сгорая как спичка, // Звучит из-под теплой земли. // На улочке пыльной - исходное положение двадцатых, // Безмятежно жужжит граммофон. // Но смотрят уже с фотографий усатых // Все те, кто нас выживет вон. // Поет вместо мамы чужая певичка, // Что завтра все будет sehr gut. // И ты не печалься, // Усни, моя птичка, // - Пластинку твою не сожгут".

После этой песенки становится понятно, откель такая поэтичность и чуть ли не монументальность в описании Анпиловым семейственной обыденности. Это - семейственная обыденность, способная выстоять в социальных и любых других потрясениях. Это то самое важное, самое главное, что должно сохраниться и сохраняется в человеческих отношениях. Частная жизнь. Та самая, о которой накануне войн и революций ХХ века говорил журналист и философ Василий Розанов.

Андрей Анпилов. Конец дня авторской песни. Библиотека им. В.В. Маяковского.

Keywords: